Россия и Украина — два полюса Восточной Европы, или Зачем украинцы похоронили Советский Союз (Андрей Окара)

" >

ссср 3Auto Translate to English

Советский Союз пытался уравнять все 15 союзных республик между собой, выстроив в них жизнь примерно по одной модели. Разумеется, Литва — не Армения, а Беларусь — не Таджикистан. Но советская коммунистическая идеократия в той или иной форме поддерживалась повсюду — от Таллинна и Киева — до Баку и Ташкента.

Но после краха СССР во всех республиках возникли политические режимы, исторически свойственные лишь этим народам, — почти везде постсоветские страны возвращались к своему досоветскому прошлому: где-то возникала восточная деспотия с «президентом-солнцем» или авторитарный режим с вождем харизматом, где-то «корпоративное» государство без очень богатых и очень бедных, где-то — парламентские республики с президентом-церемонимейстером. В России возникла такая специфически российская «президентская монархия» — суперпрезидентская республика со всемогущим президентом и декоративной Думой, которая, как известно, «не-место-для-дискуссий», в Украине — специфическая полуанархичная «махновщина» в условиях «конкурентной олигархии», в которой все попытки создать «вертикаль сильной власти» каждый раз натыкаются на жесткое сопротивление — то со стороны оппозиции, то со стороны социально «униженных и оскорбленных» с буйным нравом, то политические расклады власти внезапно меняет Майдан, одновременно похожий на древнерусское вече и козацкую раду в Запорожской Сечи.

Выстраивать отношения между такими непохожими по политической конструкции государствами — как на уровне политических элит, так и на уровне обществ, т.е. простых граждан — крайне сложно. Наверное, поэтому российско-украинские отношения чаще всего напоминают диалог немого с глухим.

Ну, к примеру, большинству украинцев сложно понять, зачем России нужен Кавказ и Татарстан, зачем «воевать Чечню», а потом тратить кучу денег на ее восстановление и на поддержку фактически независимого от Москвы режима Рамзана Кадырова, зачем нужна новая Российская империя — разве внутри самой России всё так хорошо, чтобы присоединять новые «провинции»? А еще — зачем зимнюю Олимпиаду проводить в субтропиках? Зачем россиянам Севастополь — неужели огромной России не хватает земли, морей и городов? Ну и зачем нужна Госдума, если все политические вопросы решаются в других местах?

В свою очередь, очень многие неглупые россияне не понимают — как можно жить без «сильной руки»? Зачем был нужен Майдан, если потом чуть ли не все «майданщики» прокляли Ющенко? Почему на президентских выборах в Украине победитель становится известным только после завершения голосования, а не до выборов? Ну и зачем депутаты Верховной Рады не только бьют морды друг другу, но и иногда — проламывают головы?

Сюда же можно отнести и российское недопонимание — зачем Украина «отделилась», а теперь ни в какую не хочет — ни в Таможенный союз, ни в ЕврАзЭС, ни в «обновленный союз», но маниакально стремится вступить в ЕС? Почему Голодомор в Украине считают геноцидом — ведь в РСФСР в 1933 году «тоже голодали»? Ну разве не понятно, что вместе — лучше, что «пока мы едины, мы непобедимы», тем более, мы — «почти один народ».

«Украинская» тема для российской идентичности и государственнического сознания с середины XVII века имеет исключительное значение. И не только потому, что позволяет выводить Московское княжество и царство из Киевской Руси. Просто «украинский» фактор был и остается как бы «критической массой» для любых российских мегапроектов, ибо только совместно с Украиной Россия превращалась в империю: сначала — в Российскую, потом — в СССР. При Хрущеве даже заговорили об Украине как «второй среди равных» советских республик.

В отношении некоторых бывших советских республик уместна скептическая улыбка российского обывателя — мол, это всё мы, Россия, вам построили — и заводы, и электростанции, и университеты, и театры, и больницы. По отношению к Украине подобная позиция неуместна изначально, поскольку внутри Российской империи, а потом и СССР Украина была именно центром и генератором модернизации. Теперь же без Украины Россия, как и раньше, — то ли Великое княжество Московское, то ли Московское царство, то ли, словами Вадима Цымбурского, «Остров Россия». И вопрос тут не только и не столько в уменьшении территории и населения — просто Россия без Украины безвозвратно теряет имперский универсализм и разнообразие. И главной имперообразующей осью становится уже не «Москва — Киев», а «Москва — Казань» или «Москва — Северный Кавказ». Вместо панславизма и «византийства» основой идеологии становится один из вариантов евразийства, а утомительные разговоры об историческом сосуществовании христианства и ислама становятся обязательным риторическим ритуалом власти.

Фактически, Советский Союз в августе-декабре 1991 года окончательно «добили» два фактора — горбачевско-ельцинское двоевластие в Москве и жесткое «нет» Киева любым проектам «обновленного Союза».

Примечательно, что на общеукраинском референдуме 1 декабря 1991 года доминировали две мотивации, два различных понимания перспективы независимости и суверенитета Украины: для части населения, «романтиков», независимость была экзистенциальным выбором — правом Украины и украинского народа на самореализацию в мировой истории. Для другой части, «прагматиков», независимость означала прежде всего социально-экономическую оптимизацию жизни — они надеялись, что без союзного центра Украине будет проще реализоваться как эффективному государству и развитой экономике.

И хоть за прошедшие два десятилетия в украинских реалиях, впрочем, как и в российских, деградации было больше, чем модернизации и развития, какая-то специфическая ностальгия за Советским Союзом или «обновленным общим государством» характерна прежде всего для людей старшего возраста — чья молодость и расцвет жизненных возможностей пришлись на 1960–1980-е. Как бы то ни было, для преобладающего большинства украинцев суверенитет и независимость — вполне реальные завоевания; по всем соцопросам последнего времени, для более чем трех четвертей населения суверенитет Украины является безусловной ценностью.

В украинском обществе сложилось вполне четкое, хоть и с определенными стереотипами, представление о постсоветской России: так, российские политические ценности и политические реалии не являются привлекательными для украинцев сегодня. Поэтому среди бытующих в Украине аргументов за «воссоединение» с Россией в той или иной форме (в виде «Славянского союза», «Таможенного союза», ЕврАзЭС и проч.), на первом месте — эмоции («мы — один народ», «я — русский, поэтому я за объединение России и Украины», «в Советском Союзе было хорошо, а теперь — везде одно разорение», «Россия — богатая страна, она нам поможет», «России повезло с Путиным, а нам не везет»).

Но попытки сделать Российскую Федерацию привлекательной для украинского общества на уровне ценностей пока терпели фиаско: в украинском общественном сознании Россию на данный момент связывают с неэффективной экономикой, основанной на экспорте углеводородов, с политическим процессом без конкуренции, с «негражданским» обществом, с патерналистскими ожиданиями населения, с зависимым судом, с отсутствием частной собственности, с коррупцией, с отсутствием свободы слова, с «моноцентризмом» (абсолютной монополией) власти, с почти однопартийной политической системой, с парламентскими и президентскими выборами, результат которых подчас известен до их начала. Да, разумеется, половина этих характеристик применима и к постсоветской Украине, но там они все воспринимаются как негатив, который необходимо изживать, и альтернатива которому существует и даже вполне достижима — в Европейском Союзе.

Кстати, именно ощущение украинцами подобной ментальной и политической разницы с Россией зафиксировано в названии известной книги бывшего президента Леонида Кучмы «Украина — не Россия». Тогда как ощущение многими россиянами российско-украинской проблематики выражено в названии другой, не менее известной классической книги: «Что делать?» — в смысле, что делать с Украиной.

Патриарх Кирилл пытался продвигать в Украину идео-культурный проект православного «Русского Мира», однако затея оказалась малоэффективной. Некоторые российские технологи «мягкой власти» пытаются выстраивать совместный с Украиной и Беларусью «Русский Мир» путем развития «общего культурно-информационного пространства», однако чтобы быть потребителем российского маскульта — чтобы слушать Пугачеву, Киркорова, Баскова, русский рок, радио «Шансон», чтобы смотреть российские телешоу и телесериалы (многие из которых, кстати, сняты в Украине), вовсе не обязательно жить в одном государстве, одном таможенном союзе или общем информационном пространстве.

Особенностью российской политики считается необходимость иметь России постоянных внешних врагов и внутренних предателей. Именно в противостоянии с первыми и изобличении вторых укрепляется мощь и легитимность государственной власти — и во времена Ивана Грозного, и при Петре I, и при Сталине, и при Путине — Медведеве, а государственная идеология создает стране ореол «последней крепости» — прибежища «истинной веры», «оплота коммунизма» или «энергетической сверхдержавы». Такая система ну очень сильно нуждается в фигуре предателя — бывшего соратника власти, сбежавшего в эмиграцию: в князе Курбском, гетмане Мазепе, Льве Троцком или Борисе Березовском.

Независимая Украина в контексте подобных мифологем нередко воспринимается в России и как внешний враг (недоброжелатель, противник), и как внутренний предатель, коварно «отделившийся» от метрополии, одновременно. В результате, подобные стереотипы усиливают друг друга, так что отношение украинцев к россиянам и России на порядок более благожелательное, чем отношение россиян к украинцам и Украине — это фиксируют все без исключения соцопросы последних лет.

На данный момент, как это ни прискорбно, отношения России и Украины не имеют глубокой ценностной основы или какого-то общего для двух стран мобилизационного проекта, а видение будущего заменяется эмоциями об «общем прошлом». Эти отношения критически зависят от периодически складывающейся ситуации — от конъюнктуры мировых цен на нефть и газ, от непубличных договоренностей руководителей двух государств, от глобальных геополитических проектов, продвигаемых США, ЕС и Китаем и от многих иных факторов, на которые ни Россия, ни Украина никак не способны повлиять.

Многие россияне в последнее время становятся как бы империалистами, ну а для любого российского империалиста на первом месте — «украинский» вопрос. Мол, Украина как государство — это «нежизнеспособный монстр», «ошибка истории», «failed state», что вот-вот всё вернется «на круги своя», что у России нет выбора — лишь «империя или смерть».

Однако, как бы это ни казалось парадоксальным, с точки зрения конкурентоспособности, государство Российское больше других заинтересовано не в присоединении Украины и не в ее уподоблении России (а именно к этому, по всей видимости, стремится президент Янукович!), а в ее полноценном и независимом существовании. Именно такая полуанархистская Украина может стать для российского общества сильным вызовом, под воздействием которого России придется видоизменяться. И самое лучшее, что Россия может получить под воздействием Украины, — это изменение модели развития: переход от нынешней мобилизационной модели к инновационной, единственно конкурентоспособной в условиях XXI века.

Подобный тип российско-украинских взаимоотношений может стать взаимовыгодным и способствовать превращению и России, и Украины в современные высокоразвитые и сложноорганизованные страны, жизнь в которых будет настолько замечательна, что гражданам этих стран уже не понадобится ежедневный психотренинг на тему «Как замечательно было в Советском Союзе и как ужасно, что мы его потеряли».

ноябрь 2011

Андрей Окара